Неточные совпадения
Хотя горы были еще невысоки, но чем более мы поднимались на них, тем заметно становилось свежее. Легко и отрадно было дышать этим тонким, прохладным воздухом. Там и
солнце ярко сияло, но не пекло. Наконец мы остановились на одной площадке. «Здесь
высота над морем около 2000 футов», — сказал Бен и пригласил выйти из экипажей.
С последним лучом
солнца по
высотам загорелись огни и нитями опоясали вершины холмов, унизали берега — словом, нельзя было нарочно зажечь иллюминации великолепнее в честь гостей, какую японцы зажгли из страха, что вот сейчас, того гляди, гости нападут на них.
А декорация гор все поминутно менялась: там, где было сейчас свежо, ясно, золотисто, теперь задернуто точно флером, а на прежнем месте, на
высоте, вдруг озарились бурые холмы опаленной
солнцем пустыни: там радуга.
Но эта «тьма кромешная», голая потенциальность, в подполье тварности есть как бы второй центр (лжецентр) бытия, соперничающий с
Солнцем мира, источником полноты его, и для героев подполья он имеет своеобразное притяжение, вызывает в них иррациональную, слепую волю к ничто, головокружительное стремление в бездну, подобное которому ощущается, если смотреть вниз с большой
высоты.
С Дуней на руках в другую горницу перешел Марко Данилыч. Окна раскрыты, яркое майское
солнце горит в поднебесье, отрадное тепло по земле разливая; заливаются в лазурной
высоте жаворонки, а в тенистом саду поет соловей — все глядит весело, празднично… Девочка радостно хохочет, подпрыгивая на отцовских руках и взмахивая пухленькими ручками.
Пластом лежит на голой земле. Двинуться с места не может, голосу не в силах подать, лежит один-одинехонек, припекаемый полуденными лучами осеннего
солнца. Ни на горе, ни под горой никого нет, стая галок с громким криком носится в
высоте над головой миллионщика. Лежит гордый, своенравный богач беспомощен, лежит, всеми покинутый, и слова не может промолвить. Тускнеет у него в очах, мутится в голове, ни рукой, ни ногой шевельнуть не может. Забытье нашло на него…
Весеннее
солнце ярко сияло, подымаясь на полуденную
высоту, а ему все казалось в мутном свете…
Слегка тронутые
солнцем громады домов, церкви и башни гордо смотрят с
высоты на тысячи разнообразных судов от крохотного ботника до полуверстных коноводок и барж, густо столпившихся у городских пристаней и по всему плёсу [Плёс, или плесо, — колено реки между двух изгибов, также часть ее от одного изгиба до другого, видимая с одного места часть реки.].
Да, он никогда об этом не думал. Ее близость доставляла ему наслаждение, но до вчерашнего дня он не сознавал этого, как мы не ощущаем воздуха, которым дышим. Эти простые слова упали вчера в его душу, как падает с
высоты камень на зеркальную поверхность воды: еще за минуту она была ровна и спокойно отражала свет
солнца и синее небо… Один удар, — и она всколебалась до самого дна.
На
высоте, на снеговой вершине,
Я вырезал стальным клинком сонет.
Проходят дни. Быть может, и доныне
Снега хранят мой одинокий след.
На
высоте, где небеса так сини,
Где радостно сияет зимний свет,
Глядело только
солнце, как стилет
Чертил мой стих на изумрудной льдине.
И весело мне думать, что поэт
Меня поймет. Пусть никогда в долине
Его толпы не радует привет!
На
высоте, где небеса так сини,
Я вырезал в полдневный час сонет
Лишь для того, кто на вершине…
Горизонт был чист, и на нем то и дело показывались белеющие пятна парусов или дымки пароходов.
Солнце, яркое, но не греющее, холодно смотрело с
высоты неба, по которому бегали перистые облака, и доставляло большое удовольствие старому штурману Степану Ильичу, который уже брал
высоты, чтобы иметь, наконец, после нескольких дней без наблюдений, точное место, то есть знать широту и долготу, в которой находится корвет.
День чуть только начинал брезжить, когда я разбудил своих разоспавшихся спутников. Пока удэхейцы грели чай, я с Чжан-Бао приготовил все для наблюдений. Скопившиеся на востоке туманы как будто хотели заслонить собою
солнце, но, убедившись в бесполезности неравной борьбы, стали быстро таять. Я выждал, когда лучезарное светило немного поднялось по небосклону, и начал инструментом брать абсолютные
высоты его над горизонтом.
Еще и не начинало светать. Высоко на небе почти в самом зените стояла луна, обращенная последнею четвертью к востоку. Она была такая посеребренная и имела такой ликующий вид, словно улыбалась
солнцу, которое ей было видно с небесной
высоты и которое для обитателей земли еще скрывалось за горизонтом.
Мы только к рассвету вернулись домой… Восходящее
солнце заливало бледным пурпуром отдаленные
высоты, и они купались в этом розовом море самых нежнейших оттенков. С соседней крыши минарета мулла кричал свою утреннюю молитву… Полусонную снял меня с седла Михако и отнес к Барбале — старой грузинке, жившей в доме отца уже много лет.
Дальше, дальше уходил берег… Необъятная ширь кругом и золотой поток лучезарного
солнца там, наверху, под голубым куполом неба, точно яркая безмолвная сказка голубых
высот.
Владимира и слепца давно не было на мызе. Опередив ночью русское войско, они отдыхали на последней
высоте к Мариенбургу. Сзади оглядывался на них золотой петух оппекаленской кирки; впереди показывались им блестящим полумесяцем воды озера, врезанного в темные рамы берегов; чернелся в воздухе высокий шпиц мариенбургской колокольни, и за ней, как искры, мелькали по временам в амбразурах крепости пушки, освещаемые лучами восходящего
солнца. Уже был слышен перекатный бой барабана, возвещающий побудок…
Милице, стоявшей y окна, была хорошо видна вся эта картина. Стоял ясный, безоблачный, июльский полдень.
Солнце улыбалось светлой, радостной улыбкой. Празднично-нарядное небо ласково голубело с далеких
высот. Тети Родайки не было дома. Она ушла за покупками на рынок и никто не мешал Милице делать свои наблюдения из окна.
Быстро носясь кругами в
высоте, стая гонных, или чистых, голубей то блестит на
солнце яркой белизной, то мелькает темными пятнами, когда залетит за облако, застеняющее стаю от солнечных лучей.
Кое-где, едва прорезавшись сквозь стеклянный купол, лучи зимнего
солнца ложатся слабыми пятнами на малиновый бархат и позолоту лож, на щиты с конскими головами и на флаги, украшающие столбы; они играют на матовых стеклах электрических фонарей и скользят по стали турников и трапеций там, на страшной
высоте, где перепутались машины и веревки.
Зашумели ручьи, и расторгнулся лед,
И сквозят темно-синие бездны,
И на глади зеркальной таинственных вод
Возрожденных небес отражается свод
В красоте лучезарной и звездной.
И вверху и внизу все миры без конца,
И двояко является вечность:
Высота с глубиной хвалят вместе творца,
Славят вместе его бесконечность!
Солнце зашло.
Где-то за церковью запели великолепную печальную песню. Нельзя было разобрать слов и слышались одни только голоса: два тенора и бас. Оттого, что все прислушались, во дворе стало тихо-тихо… Два голоса вдруг оборвали песню раскатистым смехом, а третий, тенор, продолжал петь и взял такую высокую ноту, что все невольно посмотрели вверх, как будто голос в
высоте своей достигал самого неба. Варвара вышла из дому и, заслонив глаза рукою, как от
солнца, поглядела на церковь.
Смотри, как облаком живым
Фонтан сияющий клубится;
Как пламенеет, как дробится
Его на
солнце влажный дым.
Лучом поднявшись к небу, он
Коснулся
высоты заветной —
И снова пылью огнецветной
Ниспасть на землю осужден.
Колыхалась машина в
высоте, как ладья на волнах воздушного моря; на крутых поворотах она кренилась дико, умножая бешеную скорость падением, оглушала себя рокотом и звоном винта, взвизгами и всплесками рассекаемого воздуха; разошлись облака, оголив холодеющую лазурь, и
солнце одиноко царило.
Едва лишь в полдень
солнце греет,
Краснеет липа в
высоте,
Сквозя, березник чуть желтеет,
И соловей ещё не смеет
Запеть в смородинном кусте.
Из души тянулись нити ко всему, к
солнцу, к ножу и оструганной им палке, к тем прекрасным и загадочным далям, что видимы с
высоты железной крыши; и еще трудно было отделить себя от всего, что не он.
Ничто! — но Ты во мне сияешь
Величеством Твоих доброт;
Во мне Себя изображаешь,
Как
солнце в малой капле вод.
Ничто! — но жизнь я ощущаю,
Несытым некаким летаю
Всегда пареньем в
высоты.
Тебя душа моя быть чает,
Вникает, мыслит, рассуждает:
Я есмь — конечно, есь и Ты.
Над
высотами было темное, ясное небо, и направо огромный шар
солнца.
Он смотрел то на Праценские
высоты, то на выплывавшее из тумана
солнце.
Когда
солнце совершенно вышло из тумана и ослепляющим блеском брызнуло по полям и туману (как будто он только ждал этого для начала дела), он снял перчатку с красивой, белой руки, сделал ею знак маршалам и отдал приказание начинать дело. Маршалы, сопутствуемые адъютантами, поскакали в разные стороны, и через несколько минут быстро двинулись главные силы французской армии к тем Праценским
высотам, которые всё более и более очищались русскими войсками, спускавшимися налево в лощину.